Полдень. Весна.

Трещины
Двери
Стёкла
Под ногами взвились червивые тучи
Опухший похмельный сарай
Нервно выразил
Сон свой кипучий
За сараем
На якоре
Небо висит
Отражаясь
В глазах ребёнка
Истина
Льётся
В печальный зенит
Надир же в бессмертии корчится
Самопальным пером
На гаражном быту
Расписались
Кривыми пальцами
Омерзительно тускло
Живому нутру
Хлебом
Кирпичным питаться

Атрофия – сизая шаль
На дымящихся парных отростках труб
Горемычное слово
Горькое
Потное
Жаль
Прорывает в пространстве дыру

Обиходно норушкой свилась тетива
Пронзительно пискнула девкой
Оранжевый сахар
Песок изо льда
Рассыпал морщинами
Снег
Неприкрытый
Грязный лёжа вокруг
Сквозь тело светил асфальтом
Гортанный , выхлопной звук
Издают недозрелые травы

Топорность
Изнурённая простота
Разложение в полочки полочек
На дворе-то небось уже и весна
А ты всё канаешь под сонного

Обернись розой ветров в простыню
Выйди на крышу сущего
В мартовский полдень
Снулой воды
Вчерашнего серой гущи

12.03.09

Сигареты Мира

1

Колючий воздух врезался прямо в лёгкие. Холод его был пуст и отравлен словно внутренности разлагающихся жаб. В этом осеннем воздухе рождались и умирали первые капли надежды.
Надежда была мокрой как кошка, она умоляла бросить её прямо в открытый канализационный люк, ей там уютнее и теплее, чем в душе на этом воздухе, в этой осенней условности, диктующей свои обвинения всему существующему.
Бархат неба осыпался подгоревшими листьями. Времени было много и по этому я решил сесть на скамейку и покурить. Курить было легко, потому что дым был слаще этой осени, она горчила и отдавала трупным окоченением. Я стал рассматривать свои руки, вытягивая их перед собой и разглядывая пальцы, потом ладони. Мне всегда почему-то казалось, что если смотреть на руки, то что-то станет понятнее, как-то всё прояснится и вообще жизнь станет лучше.
Но понятнее не становилось. Только завыли где-то вдали волки и засмеялись лесники. Сегодня на улицах было полно лесников, они ходили пьяные и говорили о звёздах. Для лесников звёзды казались далёкими лесными хозяйствами, которые от своей идеальности даже светятся. Один подсел ко мне и спросил закурить.
- Да… осень сегодня какая-то… - сказал лесник затягиваясь
- Осень… - сказал я
- Что, брат, о душе думаешь? Как ей там внутри тебя?
- Да. Наверное всё же о душе.
- Нет её ни хрена души-то этой. Ты вон лучше на звёзды погляди, там ведь вся правда обо всём.
- Смотрел уже, они все мёртвые как черепа бездомных собак.
- Нет, ты не знаешь какие там леса! Дичи полно, зверья всякого, конечно и браконьеров хватает, но и там ведь лесники есть. Ладно пойду я, а то вон уже Толя заждался разговор у нас с ним важный, а я тут на всякую хуйню с тобой отвлекаюсь. Ладно. Давай.
Лесник встал и пошёл в направлении такого же лесника. Они все одинаковые как пионеры с горнами в советских парках, может быть даже это они и были просто горны у них лежали в рюкзаках за плечами. Их одели в меховые шапки в три уха, разорванные во многих местах ватники и кирзовые сапоги, отрастили бороды и вот вам лесники.
Через час начало темнеть и лесников поубавилось, при этом они падали на спину, прямо на плитку тротуара и смотрели в небо. Небо продолжало быть непроницаемым, но они видели там свои звёзды, леса и братьев лесников.
У меня закончились сигареты и нужно было идти в ларёк. Я встал и осмотрелся. Мир становился всё резче, все линии обострились и образовали такие трогательные контуры по всем направлениям. Хотелось взять пастель и размельчив её в порошок разбросать её вокруг, чтобы придать хоть немного чужого здесь цвета.
Дорога до работающего ларька заняла примерно полчаса. На улицах из асфальта выпрыгивали дорожные дельфины, делали сальто в воздухе в брызгах мелких камней и снова исчезали в асфальте. ГИБДД конечно боролось с ними, всеми доступными способами, но успехов это не приносило, и все решили с этим смириться, даже таксисты, самые агрессивные охотники на дорожных дельфинов и те стали кидать им рыбу.
Перед ларьком у меня возникла обычная проблема выбора, эта проблема была куда хуже если дело касалось выбора сигарет, особенно осенью. В это время года сигареты были важнее даже чем книги, они меняли воздух, меняли вообще весь мир. В ларьке стоял продавец, вместо горла у него было металлическое кольцо тускло блестевшее в свете фонаря. Лицо его было непроницаемо как небо, а взгляд выдавал в нём весну.
В трахейное кольцо, продавец вставил букет фиалок, видимо, это подтверждало его весеннюю природу. Я стоял и смотрел на ровные ряды пачек, пачки были все разные, но содержали в себе по сути одно и тоже.
Сзади подошёл и занял очередь какой-то мужик в круглых очках a la XIX век. Он стоял и сопел, настолько оглушительно, что я не разворачиваясь дал ему под дых локтем. Мужик согнулся и закашлялся. Потом он разогнулся и прошипел
- Ах, ты, сука!
Было видно, что последнее слово давалось ему с огромным трудом, оно как-то не укладывалось во всю его привычную, интеллигентскую картину мира. Я развернулся и дал ему в зубы, мужик упал и уже ничего не говорил. В конце концов я выбрал сигареты и ушёл. При этом продавец подарил мне такое же как и у него кольцо. На нём была выгравирована надпись “Per nicotiana ad cancer”. Уходя я поддал лежащему уже без очков мужику и пошёл по направлению к нагло светящемуся, на всю вселенную улицы, бару.

2

Здесь было темно. Здесь воняло перегаром и блевотиной, а на стене была надпись: «Идите все назад в пизду». Это был бар. Самый настоящий русский пивняк, который носил гордое американское название «Бар». За деревянными столами сидели шахтёры и моряки. Это был их бар и они здесь были всю ночь и весь день, всегда.
Стойки здесь не было, была только тумбочка, стоящий на ней аппарат для наливания пива из кег, и бармен – оборванный во всех местах человек неопределённого возраста и пола. Всё освещение бара составляли керосиновые лампы стоящие на столах, и висящая под потолком лампочка, дававшая отвратительный жёлтый свет. На лампочке были заметны следы плевков, и вообще в помещении всё говорило о том, что здесь очень уютно.
Я подсел к компании моряков, они пили принесённый с собой традиционный в их кругах абсент. Откуда-то из-под тумбочки-стойки выкатилась и подбежала на четвереньках официантка. На её голове стоял поднос с блокнотом. Причём бежала она не на четвереньках, а на культях, они были такие короткие, что она не могла двигаться в вертикальном положении, лицо её было сморщенным и напоминало грецкий орех с прорезями-глазами. Всё лицо было одним сплошным шрамом от ожога.
- Не смотри на неё, это она дома лет пять назад напалм делала, что бы мужа сгубить, так вон что получилось. – сказал один из моряков.
Официантка попыталась улыбнуться и создалось впечатление, что она разрывает кожу своего лица для того, чтобы вначале появился рот, потом он открылся и показал зубы. Зубы у неё были ровные и белые, они чем-то напоминали акульи.
- Её Дусей зовут. – сказал тот же моряк.
Дуся согласно закивала, при этом поднос всё же каким-то чудом удерживался на её голове. Я взял блокнот с подноса и сделал заказ, Дуся побежала к бармену, тот прочитал и громко свистнул. Через минуту на пороге служебного помещения вышел здоровенный тигр. На шее у тигра висела советского образца авоська, бармен сунул туда записку и тигр рванул к выходу.
- А это Васька, посыльный, неплохой малый, если бы не любил английское пиво. – продолжал объяснять тот же моряк.
В это время за другим столом шахтёры уже хорошо подпив «Хэнесси», затянули свою шахтёрскую песню, наверное её пели ещё самые древние гномы. Песня была о подгорном народе и о рудах, чудеса которых не сравнимы ни с чем. В баре становилось всё уютнее.
Вскоре Васька притащил в авоське мой заказ – свиную голову и пятилитровый бутыль водки.
Я поставил на стол свиную голову, на неё поставил стакан и стал наливать туда водку.
- Это тебе зачем, братишка? – спросил моряк.
- Чтобы определить степень охуения от водки и мира. – ответил я ему беря стакан.
- А как? – теперь уже все сидящие за столом моряки смотрели на меня и на мои действия.
- Вот когда, я стану отождествлять свою голову с этой – я кивнул на отрубленную голову свиньи – тогда окончательно охуею.
- И чё, бывало такое?
- Бывало…
- От ёб…
Через двадцать минут Васька принёс ещё четыре головы для моряков и все мы стали проверять степени.

3
Утро было болезненным как гвозди. В баре мне не удалось приблизится даже на треть к тому состоянию про которое я говорил морякам, но им это удалось на славу. Они дружно начали говорить через свиные головы и в конце концов попросив у бармена топор отрубили свои, так они и ушли со свиными головами подмышкой, говоря об Африке и прочих странах в которым им удалось побывать.
Моё утро началось у меня в квартире. Здесь всё было как вчера и как месяц назад, и вообще я очень мало здесь бывал, и тем более, что-то менял. Я пошёл на кухню и выпил воды из-под крана. Вода была ржавая и не очень приятная. Я умылся и вышел в подъезд. В подъезде воняло мочой и бомжами, которых ночевало здесь так много, что они приспособились спать даже на потолке. Для этого они вкрутили в потолок большие крючья и вечером висли на них за воротники становясь похожими на виноградные гроздья после первых заморозков.
Сосед Дядя Вова постоянно выходил в подъезд с обрезом и стрелял по бомжам и те с диким лаем и мяуканьем разбегались кто куда.
Вскоре я уже шёл по улице где продолжалась осень. Сигарет у меня снова не было, и пришлось зайти в магазин, где продавщица в кокошнике со свастикой продала мне сигареты нагло улыбаясь обточенными зубами.
Я решил пойти в театр. Прямо с утра, там было тепло и были даже декорации, а они мне всегда нравились.
Подойдя к театру я посмотрел на афишу, сегодня шёл только один спектакль называвшийся «Все сигареты мира», автором этого драматического опуса был некто Н.П. Локтевский и мне почему-то сразу захотелось купить билет в партер.
Подойдя к кассе я увидел кассира, который был очень пьян и одет гусаром, в узкой кассе стояла так де его, гусарская лошадь, которая не умещалась в помещение, её зад был снаружи и двигал хвостом.
Купив билеты я отправился в буфет за водкой, когда всё было готово и зрители заняли свои места, залатанный занавес раскрылся и появился человек весь одетый в кожу на плече у него висела огромная челночная сумка он стал проходить по рядам и раздавать зрителям наборы метательных ножей и брошюры с названием : «Экспресс курс метания ножей для зрителя в условиях современного театра». Прочитав брошюру до конца я воззрился на сцену, а там происходила странная сцена. Два человека одетые в костюмы сигарет били друг друга раскладными стульями. Затем занавес ещё приоткрылся и появилось ещё пять таких дерущихся пар, при этом били они друг друга натурально с криками и матом.
Через сорок минут мне это надоело и я метнул свой первый нож прямо в глаз сигарете с названием «LD», я не любил этой марки и не мог позволить ей победить благородный британский “Rothmans”, который даже вышел в котелке. “LD” с визгом стала валяться по полу, заливая всю сцену кровью.
Вскоре многие зрители последовали моему примеру и ножи полетели со свистом врезаясь в головы сигарет. В конце концов на сцене остался только “Winston”, но и его свалил человек из зала одетый в «Приму» без фильтра, хотя и он сам стал жертвой очередного ножа.
В конце спектакля на сцену вышел сам Локтевский и мне он не понравился больше чем весь спектакль, я взял раскладной стул стоявший рядом со мной и начал бить его по голове, голова с хрустом меняла форму и брызгалась кровью. Я полил её водкой и зажёг. От этого стало теплее и как-то веселее.

После спектакля я снова сел покурить на лавочку и начал смотреть себе на руки, ничего не становилось понятнее, всё было как обычно. Осень…


13.10.2006

Сектор 14

В самой переносице города, застрял дирижабль. Никто не мог бы опознать его, или вспомнить имя этого священного воздушного Левиафана. Только ветер натягивал истлевшие от времени стропы обвивающие сигару тела этого серебристого монстра.
Городок по сути был не велик, он вмещал в себя не более тысячи домов в которых коротали свои моросящие будни, несколько тысяч доходяг, не имеющих ни желания, ни возможности отослать город от себя подалее, а самим жить в Мегаполисе. Мегаполис, на фресках в городке с дирижаблем был субъектом божественным. Носящим в себе великую тайну и громоздкую стекло-бетонную душу. Никто не посмел бы из бедняг поднять глаза на сияющий в восточном солнце титан архитектурной мысли, воплощённое могущество города.
Дирижабль мечтательно задрал свои хвостоподобные рули к небу, отвергшему его. Небо усмехалось и сыпалось всё той же непреходящей моросью. Сжималось небо подобно намоченной и выставленной на солнце свиной коже. Иногда горожане видели как небо хохочет, а солнце прыгая с ветки на ветку пьёт портвейн прячась в придорожных кустах. Болтливые слепые старухи говорили о скором извержении Дирижабля, о том, что внутри него зреет Имаго. А что такое это Имаго ведомо только старому полусумасшедшему кормчему отвинченному от корпуса дирижабля, и теперь с аппетитом пускающего слюни в местном музее.
Никто конечно не верил старухам, все посмеивались в воротники, да шагали себе в сторону фабрик. Фабрики тянули жилы труб прямо к горам и оттуда черпали Материю. А затем производили миллионы железнодорожных гвоздей, которые грузились на костяные дрезины и уходили куда-то на восток к божественному Мегаполису. Горожане чрезвычайно гордились своей продукцией и организовали даже ежегодный фестиваль Босого Гвоздя. На этом фестивале горожане методом жребия отбирали одного человека, который зубами отгрызал шляпку гвоздя и затем всю ночь голый бегал с босым гвоздём по площади и распевал древнюю Гвоздливую Песнь.

Голографический шрифт
Прорезает окно бестелесности
Мерцает мощёный забор
На распятом Гвозде угнездилась Икота хвощей
Гвоздящей тоской
Раскрою объятия
И ринусь во взмыленный
Пыльный отчаянием край
Где гвозди цветут
Обессиленной
Ржавой слюной
Где девы подобны поддонам
Ломящимся в истоме
Лихого Гвоздя!
О край Руды
Как жила твоя далека
Как краток мой
Смердящий век

В песне были ещё слова, но обязательным к пению был именно это фрагмент. Исполнялась песня на древнем гортанном наречии которое возникло из многочисленных горных схваток, подхваченных первыми поселенцами.

Проживал в городе инженер по имени Блокгауз, конечно с большой буквы, конечно же был он образован и служил на Фабрике №8. Там он слушал голос Материи и исполнял тайный инженерный обряд по слиянию Материи с Миром и созданием Руды. Все свои тридцать пять лет, Блокгауз посвятил Материи и Руде. Он наверняка даже в середине ночи смог сформулировать четыре постулата перерождения веществ забитые в его голову ещё в годы студенчества.
Первый: Материя есть кости бытия вскормленные иглами космических ежей.
Второй: Материя после беременности в зоне случки плюётся охрипшим светлячком.
Третий: Светлячок всегда явственно проявляет тошнотные колики в области груди и вскоре начинает искренне подпрыгивать изливая Кислотку.
Четвёртый: Кислотка есть неопрятная Руда, причеши её и припудри, а после дай погулять по штольням, к завтра она сделается доступнее портовой шлюхи. И гвоздь родится из неё легко.
И с этим сокровенным знанием Блокгауз ежедневно просыпался, а во сне видел все метаморфозы. Он был инженер от Создателя. И на фабрике получал руду наивысшего качества и именно по этому Фабрика №8 считалась ведущей и обзавелась даже собственной часовенкой Мегаполиса. В часовне служил Гражданин Краузе, приехавший из Мегаполиса и несущий слово стекла и бетона убогим жителям городка с Дирижаблем.
Каждое утро ровно в семь тридцать все сотрудники Фабрики №8 приходили на молебен и слушали проповедь о том как черви зданий грызут небо над Мегаполисом и в весеннем ветре сминается запах весны. О том как люди зеркальными колоннами движутся в паутине. Как саранча погибает в дыму автострад и как смеётся в судорогах прокажённый центр.
Все эти притчи и слова рождали в головах горожан диковинные видения о рае похожем на Мегаполис. Что тысячи солнц зажигаются в ночи и бросают свой заражённый зеленоватый свет на все предметы от чего необъяснимая гниль проказы подкатывает к душе и сливается с ней в токсичный зародыш Метрополии вытесняя провинциальные цветы. И от этого процесса в человеке всё делается уравновешенным и глобальным. С этим умиротворением рабочие шли в цеха и трудились над источающими пар станками.
Также и инженер Блокгауз каждое утро слушал проповеди и вместе со всеми пел псалмы о скорейшем возврате к Метрополии. Но в голове его роились сомнения и греховность их природы была очевидна. Однажды Блокгауз принял восьминедельный пост, но мысли никуда не делись, а даже наоборот обросли более детальными подробностями.
И однажды Блокгауз пришёл в часовню после работы. Увидев его Гражданин Краузе расплылся в кошачьей улыбке и стал расспрашивать инженера о фабричных делах. Но Блокгауз вежливо намекнул на то, что дело его чрезвычайно щекотливо и настоял на приватности разговора.
- О чём вы уважаемый господин Блокгауз, я никогда не выдам тайну исповеди ибо это отдалит меня от Мегаполиса на двести лиг! – сразу же оборвал Краузе – Вы смело можете обсудить со мной детали своего дела и я, как пастырь приведу Вас к должному разрешению ситуации.
- Не подумайте, что я безумен, Гражданин, но меня посещают странные мысли о Мегаполисе. Мне кажется, что смешение души с проказой это нечто напоминающее рождение Руды, и ещё мне кажется, что я мог бы синтезировать весь этот процесс в лабораторных условиях.
Но более всего меня беспокоит Дирижабль. Как ни странно, но старухи мне кажется судачат о нём не с проста. Однажды возвращаясь домой я видел, что в дирижабле шевелилось нечто разбрасывая сквозь натянувшуюся обшивку сверкающие ртутной безмятежностью капельки. Это происходило в течении двадцати минут, а затем все собаки бросились кататься во ртути и сделались совершенно непотребны, а через пару мгновений и вовсе стали жирными сиамскими котами.
По мере своего рассказа глазам инженера представали странные перемещения в лице и причёске Гражданина Краузе. Волосы у того становились дыбом, а рот то и дело съезжал набок, то причмокивая, то скалясь белыми зубами. Пушистый розовый воротник его куртки начинал сверкать. С массивной золотой пряжки отпали таинственные магические литеры D&G. Гладкая кожа вокруг ногтей начинала топорщиться заусенцами, а кутикулы нарастали до половины ногтя. В конце повествования Гражданин Краузе вскочил, но четырёх дюймовые шпильки его каблуков подломились и с сакральной надписи Prada осыпалось несколько блестящих страз. Но в конце концов Краузе всё же взял себя в руки и осипшим голосом спросил:
- Это всё?
- Что с Вами?! Неужели рассказ мой столь удручающе свидетельствует о моей чудовищной греховности?! Я готов перенести любую епитимью! - и Блокгауз склонил голову.
-Вы кому либо ещё говорили об этом происшествии? Не припоминаете ли? – лицо Краузе выражало тотальную сосредоточенность и ещё какое-то неопределимое чувство.
- Нет я никому не говорил об этом уважаемый Гражданин Краузе! Я клянусь вам Гнилым Сердцем Метрополии, что ни одна душа об этом не знает, если только, кто-то не видел того же, что и я.
- Хорошо. Тогда сделайте вот что, отправьтесь к телу Дирижабля и зачерпните Сок Метрополии, а затем выпейте его, выпейте без остатка и вы проникните в тайны, о которых даже не подозревали.
С этим советом Блокгауз и ушёл из часовни оставив задумавшегося Краузе в одиночестве. Блокгауз долго бродил по мощёным гвоздями улочкам городка и в голову ему пришла странная мысль. Он внезапно осознал, что город его не имеет имени и никто не знает, либо не помнит его, как и имени Дирижабля. Все знают, первых поселенцах, о Материи, о Руде, чтут Мегаполис, а свой городок никто не называет. От происходящей в голове инженера бури дыхание его пресеклось и он присел на мостовую. Мысли колотили друг друга молотками, а те что были ближе к периферии лупили по костям черепа, Блокгаузу казалось, что вот-вот голова его расколется и из неё посыплются на землю серебряные и золотые паучки-мысли с маленькими молотками и станут озорно носиться по мостовой мозжа друг другу тонкие тела. Догадка созревшая внутри этого хаоса словно нашатырь с джином вызывало кристаллизацию мыслительного процесса.
Имаго – это канал в Метрополию, все горожане попадут туда ещё при жизни и будут счастливы в великом равновесии стекла и бетона! Они сделаются подобными серьёзности асфальта их муторные тяготы чувств опадут сухой, безобразной корой, а привычное заменится Шаблоном! Всё это случится, непременно случится!
И Блокгауз побежал, бежал он с одержимостью гепарда гонящего антилопу. Он нёсся к Дирижаблю, веря, что тот подарит ему верховное зерно знания. Бег инженера приобретал какой-то стихийный характер, он уже не бежал он рвал пространство то и дело превращаясь в бур. Время изгибалось и растягивалось в струны ревущие неимоверную какофонию цилиндрической формы.
Блокгауз всем телом налетел на пузырь Дирижабля и почувствовал, что внутри колышется мягкая тёплая субстанция, а брезент корпуса покрыт дымящимися зловонными струпьями химической гангрены. Блокгауз слышал о такой болезни материалов, но видел её впервые. За его спиной на площади разворачивалось действо двести тридцать второго карнавала. Босой Гвоздь уже сверкал в руках бегущего и от первых слов песни Дирижабль носящий в себе Сок Метрополии содрогнулся и каркасы его издали предродовой стон. Песня набирала обороты и сливалась в унисон с муками прорастающего незримого Нечто. И в самом напряжённом месте песни, когда голос поющего начал срываться Дирижабль лопнул и изверг из своего нутра тонны пахнущей миндалём ртути. Блокгауз отчаянно стал цепляться за воздух молотя руками по блестящей поверхности остаточного пространства, но в конце концов пошёл ко дну. В зловонной металлической жиже он ощутил тепло и веяние разложения. Жидкость всасывалась в кожу и причиняла невыносимую боль, загоняемого в мышцы расслоившегося стекла. В сознание инженера кто-то вероломно колотился и через пару секунд Блокгауз ощутил внутри себя что-то новое. Глаза его наполнились зеленоватой пеленой, в уши кто-то напихал стекловаты, которая клочьями свисала на плечи и колола кожу на шее.
Ничего не осталось в бурлящей серебристой субстанции. Сознание Блокгауза плыло теперь свободно, и с диким рёвом в него ворвался точёный голос машины:
ПЛАН ЗАСТРОЙКИ МОСКВЫ. СЕКТОР 14 ДИРЕКТИВА ГОРОДСКОЙ АДМИНИСТРАЦИИ. ПРИСВОИТЬ АНЕКСИРОВАННОМУ СЕКТОРУ СТАТУС ПРИГОРОДА. ПРОЛОЖИТЬ ВЕТКУ МЕТРО ДО СТАНЦИИ ГВОЗДЕВО. ДЛЯ СТРОИТЕЛЬСТВА ВЕТКИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ МАТЕРИАЛЫ ИЗ ШПАЛОВО (СЕКТОР 13), РЕЛЬСИНО (СЕКТОР 15), И СЕКТОРА 14 (ГВОЗДЕВО). АКТ НА ЗАСТРОЙКУ ПОДПИСАН 25.09.10. НАСЕЛЕНИЕ СЕКТОРА 14 (ГВОЗДЕВО) ПОДВЕРГНУТЬ УРБАНИЗОВАННОЙ АССИМИЛЯЦИИ…
Над ртутным морем виднелась только верхушка самой высокой яблони городка, на с неё на токсичном ветру срывались последние красноватые листочки и с шипением поглощались хромом бытия.
31.08.08

Анатомичка песен

Пунцовая радость
Харкает в лицо
Пенистой жижей шершавой
Горизонт на червивых ресницах его
Превращался в чахоточный саван
Раскрашенный ливером
Девственный писк
Застарелой опрелости мира
Улыбался прохожий морща язык
И культями сучил игриво

Хорошо
Однозначно
Голодно
В восемь долей
Рвать
Натыкаясь
На смазливую копоть
Струясь
Губами
Хватать
Быль
За грудки
Трясти
Трясти!!!
Не унимаясь
До последней слюнявой
Ноты
До дрянной тошноты
До запястных костей богов
Догрызться
И вспоров
Десятки
Хриплых голов
На голову
Нервом вылиться
Формой
Содержанием
Мотивом
Под кожей
Выжечь слова
Олово потекло по венам
Кровь – смола
Сгустилась
Тромбозом плутониевых созвездий
Орошая обеденный стол
Главным блюдом сегодня
Подают гнойный рассол
Вопросы
Вопросы
Тоннами плит
Засыпают карьеры безвременья
Раздавленный
Надтреснутый мозг
Закипает
В листве вялой…

Смрадной тоской повеяло
По всем направлениям компаса
Одинокий
Торшер
В перелесье
Протуберанцев
Логова
Тихо
Тишина
По капле
Собирается в тёмное варево
Я глотаю его
Щуря глаза
Истязая голого карлика
В танце Шивы
Пряди волос
От края до края полымя
Запечатан рот
В надгробный насос
Тишина
Тишина
Вовремя

09.03.09

Открытое

Черви улиц
Сжирают заживо
Накрашенный пепел
Истрёпанных нервов
И хочется вякнуть
Что пожил достаточно
Тире на надпись в дате о смерти
И тени в висках
Судороги марлей
Улыбка суккуба
В сказочном вечере
И черви улиц
В глянец напрасно
Льются, в фонарных столбах пьянея

И лужицей-струйкой
Под каблуки прямо
Минуя всевозможные нормы приличия
По ножке дамской сквозь чулки
В берцовых костях грызут поперечины
И пусть не филологи слагают послания
На стенах скабрезным кирпичом вычитки
Колоду карточек
Самых разных
Раскину брусчаткой червей-проспектов
Мой город сладок
Трупным ядом
Мой город в солнце
Дышит надломленно
Он треснул свищом от края до края
Он слизнево по планете ползает

Хрипят динамики
Готовя тризну
Номенклатурой моего суицида
Я маркой кислотной на пять распилен
Патология анатомии смысла...

25.02.09

Василий Лукич Андреянов Pt. 2

К утру подморозило. Снег белыми своими лапами впился в асфальт и смешиваясь с ним перерождался в серозно-жижистого мутанта... Южные зимы никогда не нравились Василию Лукичу, он бездумно бродил по аллеям и ииным дисперсиям городского пространства.
Иногда в лицо ему поднимались слизистые махаоны, изумлённо глядели они в сердцевину Василия Лукича. В голове у Андреянова бродили разные мысли, некоторые из них были жирными, с тонкими как у далианских слонов ногами. Другие же и вовсе тщедушно сморщивались на морозном декабрьском ветру.
В городе, всё дышало приближавшимся праздником, обилие сосен, порождало в Василии Лукиче тошноту, которая к обеду сделалась совершенно невыносимой. Андреянов носился, пуча глазами пространство и заталкивал в рот руки. В один момент зубы его щёлкнули и рука сама собой осталась внутри его рта. Андреянов неторопливо разжевал её, почувствовал как под крепкими мужицкими его зубами, хрустнули кистевые косточки, как заструилась по глотке, стылая на морозе кровь, она скользнула по пищеводу, наполнила желудок сладостной прохладой с явными нотками меди в аромате.
От удовольствия Василий Лукич Андреянов грузно опустился в придорожный сугроб, из огрызка на мутирующий снег сочилась кровь, питая его. Но Андреянов не думал об этом, он сосредоточенно дожёвывал свою кисть постигая суть сокрытых в ней вещей.
Сумерки мягко опустились на обледенелые улицы. По одной из них плёлся раскачиваясь из стороны в сторону Василий Лукич. Его бледность выдавала зарождение идеи, а грязно окровавленный рот бессмысленно заходился пузырящейся, истеричной пеной. Где-то он оставил свою меховую шапку, купленную в 1998 на толчке за 500$, от чего стали видны вздыбленные сосульчатые волосы.
Ветер облизывал ему щёки, а на месте левой руки проклюнулась маленькая розочка.

Так закончился 16 день декабря. Снег же продолжал изменяться под натиском асфальта и грязи, снег беззвучно стонал...

Василий Лукич Андреянов Pt.1

Однажды проснувшись в реанимационном состоянии духа, Василий Лукич выглянул в насильственно наивную действительность и канул там... Так Василий Лукич обнаруживался в разных местах на протяжении МКАДА и за его пределами в просторных рубашках подсознания. Василий Лукич боялся, скакал по сеновалам, нырял в пилотки и занимался всяческим бескультурием. Скалясь начищенными зрачками прямо в обольщение божьих глазёнок Василий Лукич регулярно использовал кукиш и другие жестикуляции, для выражения решительного презрения.
А в трёх сосёнках распухли уже от голода головные мозги и кишечные паразиты. Искривились рты одиночества и примешались к ним волосы понимания и всё это вцелом образовало глобальный бутерброд...
Заскорузло сделалось Василию Лукичу, полномасштабно разросталась его скука проникая метастатически во все первообразные вонючих закоулков. Апатия прогрызла спинной мозг метафоры и расспылась на изумрудно подмигивающих жучков разбегающихся по стронам света, резвясь и кутаясь в валенки...

Так закончился день Василия Лукича Андреянова, да так закончился и год в прочем и десять лет его.

Возвращение красоты...

Через какое место возвращается в мир красота? Как выяснилось через голову. После просмотра фильма "Пи" создаётся отчётливое ощущение визжащей у виска друли, которая тупым сверлом намотает на себя ошмётки всех глупостей и подарит чистое, незапачканное ощущение красоты мира. И это не метафора иногда так и хочется неслыханно и в лоскуты! Как в буддийском ритуале Чёд. Чтобы на кристальной гладкости высокогорного озера валялась куча мяса, которая ещё недавно была тобой. И всем рваным своим существом ощутить Первозданность, Чистоту и Красоту мира.
Однако всё чаще чувствуется заплёванный асфальт впечатавшийся в глаза, да задымлённое, пыльное городское небо.

Принятие и смирение

Никогда не думал о том, что такое настоящие Принятие. Иногда можно спутать это понятие со смирением или чем-то похожим на него. Вообще наверняка мало кто задумывается над тем что такое Принятие. Это ведь не особенно приятная вещь.
В этом году мне несказанно повезло. Я до конца прочувствовал на себе весь процесс.
Лёжа с температурой 40 пятые сутки мне казалось, что я уже никогда не приду в себя. Врачи, что посещали меня не спешили ставить диагноз, и в связи с этим не спешили назначать лечение. Так к ночи пятого дня я погрузился в совершеннейшую апатию и казалось, что стоит закрыть глаза, как всё закончится. И действительно, как только я их закрыл, я увидел нечто необычное. Это был обсидиановый монолит висящий в полумраке бесконечности. Он не двигался ко мне, а я не в свою очередь не приближался к нему. И тут я осознал, что монолит это и есть Принятие своей участи. Мне казалось, что выздоровление невозможно и ещё пара дней такого состояния окончательно меня доконают и это монолит был воплощением истинности того, что я думал. Я понял, что через мгновение эта чёрная геометрия окончательно раздавит меня и открыв глаза судорожно задышал.
Я ощутил Принятие даже на физиологическом уровне, словно в "Наказании" Кафки. И после того как я ощутил его тяжесть пришло смирение.
Все эти обстоятельства нисколько не приблизили моего выздоровления и я провалялся в таком бреду ещё почти неделю. Однако теперь в любых стихийных и непреодолимых обстоятельствах, я всегда вижу тело Принятия, чувствую его бесконечную массу, и смирение приходит быстрее и в более чистом виде.
Хотя я вообще-то не большой сторонник смирения. Просто и у него теперь есть своё место в моём мире

Франчайз духовности

Нашей ментальности близко понимание духовности как чего-то неотделимого от самого народа. Русские вне контекста духовности не могут себя и помыслить. Однако теперь понятие это подверглось безжалостной хирургической профанации. Конечно подобные слова могут вызывать смех. Мол ещё один искатель Русской Идеи нашёлся или типа того, но ничего подобного. Мне просто стало доставлять удовольствие наблюдать за тем, как слово Духовность превращается во франчайз и как это понятие размеренно постигает участь таких понятий как например Культура или Архетип.
Во многих ВУЗах России появляются лаборатории или центры с названиями типа "Проблема духовности в современной русской культуре". И что же за вывод можно сделать? А такой, что проблема духовности более неразрешима. Это начало конца, ибо вся современная наука это ничто иное как судебная медицина, занимающаяся изучением уже мёртвых предметов. 
За-то на каждом углу у нас появляются духовные лидеры, пастыри и прочие проводники в сокровищницу совершенного духа. Духовность, после своей смерти сделалась брэндом, под которым теперь собирают всякий ширпотреб и сдают всё это добро по бросовым ценам.
А что же потребитель? А потребитель хочет получить готовое к употреблению изделие. Приученный к полуфабрикатам он приобретает многочисленные квазидуховные издания. Такие имиджевые вещи, которые могут создать видимость дховной самодостаточности. И их даже не обязательно читать, можно поставить на видное место, а все и так поймут, что духовность этому человеку не чужда. И если к примеру положить на полку магазина пустую коробку, красиво и грамотно оформленную, с надписью Духовность, её думается мне приобретут как модный аксессуар в интерьере, а к нему в придачу скупят все сочинения Коэльо.
Так что Духовность ныне сделалась прибыльным брэндом, рождающим многочисленные франчайзы и это в общем-то закономерно.