Считалочка

Считалочка была простой. Однако Борис никак не мог запомнить тех простых числительных и умело подставленных к ним веками, иных частей речи. Сверстники частенько дразнили Бориса дебилом, однако Боря не обижался, воспринимая подобное к себе обращение как нечто данное. Он не думал, что может быть как-то иначе, да и это в общем не было важным в его 4 с половиной года. Как правило дети и не задумываются над вечными ценностями, они лишены такого вредного взрослого дара, как перспектива. Перспектива во всех отношениях для детей понятие не просто абстрактное, но даже фантастическое, это слово ничего не значит, как и многие другие слова имеющие абстрактное значение. Боря просто находился. Он занимал определенные пространственные значения, имел характеристики веса и температуры, мог по собственному желанию выбирать направление движения, мог даже давать не слишком распространенные характеристики окружающему. В общем мог все, что может каждый человек в этом возрасте, отличала его только неспособность запомнить простую считалочку.
Летом Борис мог частенько бродить по двору и разглядывать землю. Асфальт не интересовал его, но вот сложный узор трещин на иссушенной земле всегда вызывал определенный интерес. Подобное созерцание так затягивало Борю, что иной раз он бродил по окрестностям до темноты, пока трещины делались совершенно неразличимы. Никто из сверстников естественно не понимал увлечений своего товарища и мнение детей о том, что Боря - дебил, укреплялось с каждым днем все больше и больше.
Весну, осень и зиму Борис проводил с родителями в Москве, а на лето его отдавали бабушке на юг. Здесь и зародилась его земляная страсть. Сколько бы Боря не пытался бродить по московскому своему двору, столичная земля не завораживала его до той степени одержимого созерцания, которое случалось с ним у бабушкиного дома. В Москве Боря общался с другими детьми как правило ничем не выделяясь из их массы... to be continued

Кастомизация

Сидя на гранитном парапете Спиваков разливал воздух по бокалам оперившейся тишины. Ему нравилось втыкать робкие, но такие ещё острые иглы осознания в тело времени и наблюдать как оно корчится всем своим существом, шипя отплёвывает на плитку мостовой нутро, падающее и дробящееся на так любимые людьми кванты: секунды, минуты, часы и так далее до бесконечности.
Спиваков мог легко определять границы чего угодно, он определял их как для себя, так и для всего окружающего, ему в какой-то степени было необходимо видеть поблескивающий голубоватым разделительные линии, так проще было вкушать мир. Проще было осознавать свое положение в геометрической пляске сущего.
Он часто выступал в роли акушера идей, принимая их как правило недоношенными и засовывая их в грязные, ржавые камеры, Спиваков наблюдал дальнейшее развитие этих пульсирующих эмбрионов, некоторые умирали ещё на стадии образования конечностей, иные обрастали причудливыми опухолями выпуская метастазы в ткань континуума эти идеи преображали его, заставляли светиться собственным светом трансформации.
Так Спиваков просидел несколько часов, и когда ему все наскучило он решил позвонить в Хранилище и вызвать своего старого друга Капельмана. Когда-то они сиживали ещё на лекциях профессора Меринкова, заразившего весь их курс лихорадкой, просто для того, чтобы снять забавное видео. Не заболел лишь Капельман, судя по всему из-за какого- то врожденного иммунитета. Он часто приходил навещать Спивакова в больницу, так они и сдружились ведя непринужденные беседы о природе человека и его пространства. Спиваков имел совершенно отличное от своего собеседника мнение на этот счет и споры их возобновлялись до сих пор при их нечастых, но длительных встречах.
- Привет, Эдик! – сказал Спиваков в черный пластик телефона –Давай сегодня на Площади встретимся?
- А! Миша! Конечно – конечно! Встретимся, я тебе принесу кое что с работы, думаю , ты очень обрадуешься этому моему подарочку. – радостно прокричал Каппельман.
- Хорошо, тогда через два часа на нашем месте.
- Идет.
До Площади было добираться довольно далеко. Нужно было пересечь полгорода. Спиваков специально назначил встречу именно там. Ему не хотелось быстро добраться до места, хотелось потолкаться в общественном транспорте, хотелось плавиться от немыслимой августовской температуры. Иногда змеевидные клубы настоящего упруго сплетались вокруг идущего долговязого Спивакова, сжимали его и он становился ещё более тонким и неосязаемым. Внезапно он побежал, бежал по мостовой, людей вокруг совершенно не было, не смотря на то, что было воскресение. Спиваков не думал почему нет людей, глаза его остекленели и покрылись корочкой бесцеремонного солнца. В его метущемся сознании рвались холсты с сочной живописью проекций действительности. Спиваков несся мимо множества платанов, отвоевывавших территорию у растений, людей, скотов и гадов, у всех это был платановый мир августа, неописуемый в зелени своего хаоса.
Вдруг Спиваков сделался каким-то пассивным и хотя движения его оставались порывистыми, он словно бы бежал сквозь густой кисель улицы и никак не мог выбежать из него. Со стороны картина эта казалась чрезвычайно смешной, однако видеть её могли лишь дьявольски яркие платаны. Длинные стручки плодов этих мало вменяемых растений казались сейчас Спивакову тянущимися к его существу пальцами пришельцев из третьесортных фильмов. Платаны хохотали каждой клеточкой своей коры, своих листьев, над тем как Спиваков нелепо замедленно бежал с гуттаперчевой пластикой французского мима.
И без того длинное лицо Спивакова вытянулось ещё больше, глаза приобрели совершенно пустое выражение, рот приоткрылся сочась зеленоватой слюной. Он бежал и бежал замедленно поворачивая голову то в одну то в другую сторону, силясь что-то прокричать, у него выходил лишь булькающий хрип и из глотки комьями выпадали сгустки зеленой жижи, которая состояла из кишащих, и трясущихся жеванных листьев платанов. Спиваков казалось не замечал метаморфоз которые происходили в его организме и все что выходило из его рта казалось ему таким же естественным, как если бы он просто плевался. Не смотря на свое замедленное движение вскоре он все же миновал платановую аллею и движение его приобрело обычные человеческие характеристики, оглянувшись он увидел, как выпавшие из него платановые сгустки прорастали в землю и приобретая голографические очертания будущих деревьев дробили стонущую плитку мощными корнями. Спиваков отвернулся и побежал быстрее. Желание ехать на троллейбусе сменилось у него просто желанием добежать да нужного места без посредства каких-либо транспортных механизмов.
Солнце медленно двигалось по невыносимо яркому небу, редкие рваные облачка тут и там пугливо жались друг к другу боясь испариться гневным светилом. Ангелы по прежнему бились в небе с Валькириями, крича благим матом Архангел Михаил отправлял в бой когорту за когортой и горние силы с абсолютно непроницаемыми лицами рвались вперед, на топоры воинствующих дев в сияющих кольчугах. В свою очередь Отец Живых экономил своих скалящих зубы и рычащих красавиц. Глядя на все это небесное столпотворение Спиваков не закрывая рта приближался к площади. Чем ближе он подбегал к ней тем больше людей появлялось на тротуарах, и когда оставалось пробежать последние триста метров толпа окружавшая Площадь стала столь плотной, что Спивакову приходилось проворно распихивать локтями медленно шагающий строй. В конце концов он стал уже со всей силы лупить по головам, ногам, животам и вообще по всему до чего мог дотянуться. Люди всхлипывали и валились под ноги своим товарищам. Так он продвигался ещё минут пятнадцать и в конце концов весь взмокший и помятый выскочил на простор Площади. На ней не было ни животных ни людей, даже вездесущие платаны не могли протянуть своих жадных щупалец к этому месту. Это наводило на какие-то весьма невеселые мысли однако в современном мире вообще мало что могло вызывать положительные эмоции. Спиваков не хотел долго думать о подобных пустяках, перейдя на шаг, он спокойно с выдержанной осанкой он направился по диагонали пересекая уже начавшую покрываться рябью мурашечных бугорков площадную плитку. За спиной его раздался какой-то единый вой тысяч пришедших к Площади, вой постепенно перерастал в стон, это жутковатое звучание многоголосого левиафана склеенных жарой разномастных тел, липнущих друг к другу промокшей потом одеждой. Все они разинув провалы местами беззубых ротовых полостей, жадно орали, гудели, хрипели. Это был гул ожидания и Спивакову совершенно не удавалось различить отдельных голосов, только монолитный ставший в его голове уже свинцовым, гул.
«Интересно» - подумал Спиваков – «Какого черта, вся эта смрадная человеческая куча пялится на меня, чего они разгуделись?! Странно все же, странно.»
Не успев додумать эту свою мысль до конца Спиваков почувствовав сильнейший удар по ноге повалился на волнующийся асфальт и нелепо загребая руками стал отчанно пытаться подняться. Упал он практически в самом центре Площади и до условленного с Капельманом места оставалось дойти совсем немного. Что то притягивало Спивакова к асфальту, казалось, что вся поверхность Площади сделалась вязкой жижей с устойчивым запахом рубероида.
«Блять, что же мне теперь делать с новым костюмом?!» - истерически думал Спиваков, не обращая внимания на то, что по всем ощущениям его организма, он находился уже глубоко во внутренностях площадного асфальта, при этом всё же сам он и слипавшиеся, комковатые зрители толпящиеся по обочинам, наблюдали, что он все ещё на покрытой рябью поверхности.
Этот когнитивный диссонанс вызвал в толпе, совершенно непредсказуемые реакции, словно бы сами ощущения тела Спивакова по неизвестным каналам связи транслировались во вне и окружающие живые существа непрерывно воспринимали эти сигналы, и проникались похожими ощущениями. Некоторые из гудящей толпы начинали валиться наземь, в и эпилептически хватали зараженный солнцем воздух, пытаясь надышаться, прежде чем сгинуть в каменно-гудроновой могиле. Иные радовались и голосили мантры Кирпичных Мудрецов.

Колет, колет
Кисет на дорожку
Камешек под ножку
Стеклышко в глазок
В пролет под шумок
В канавку под свет
Из-под ветра
Из-под баржи
Называют на «Ты»
Вызывают сустав
Опрометчивым став
Наступив на костяк
Пустяк
Наигравшись в панно
Вставляю сверло
Под серый асфальт
Песочком в закат

Спиваков в силу специфики своей работы знал, конечно, все мантры, любых мудрецов, лам и иных представителей меньшинств от духовенства, он даже силился как-то выразить это свое знание, и катаясь по мягкому телу Площади он заливался смехом, словно его подвергли пытке козлом.
Нельзя было сказать, сколько это продолжалось по времени, так как время само по себе перестало существовать в данных обстоятельствах. Спиваков оргиастически подрагивал уже валяясь без сил на смех, народ стал понемногу расклеиваться, приходить в себя приобретая своеобразную бытовую конкретность. Из толпы можно уже было выделить людей определённого достатка, национальности, и найти любые другие критерии дифференциации.
У всех присутствующих вокруг Площади стали даже проявляться осмысленные выражения лиц. Словно бы в одночасье люди осознали свою самость и у них в связи с этим появились какие-то будничные дела. Некоторые устремились к торговому центру, иные к своим машинам. Просто, и легко они осознавали семейные отношения связывавшие их с присутствующими их женами, детьми, родителями и так далее.
Спиваков захлёбываясь кровавой пеной, попытался подняться и сесть, он изо всех сил оперся на болевший от кликушеских судорог локоть, но тот не послушавшись его – подкосился и Спиваков снова бессильно упал на успокоившийся, хотя и застывший в беспокойном волнении серый асфальт.
Он внезапно начал чувствовать свое тело, почувствовал мелкие, противные камешки больно давившие его плоть по всей поверхности. Болела голова. Во рту был отвратительный горько-металлический привкус.
Сил хватило, только, чтобы повернуть голову в одну из сторон, Спиваков выбрал повернуть голову вправо. В той стороне, куда обратились его мутные, практически лишившиеся человеческих качеств, глаза он созерцал зрелище более чем печальное, в его направлении двигалась парочка ППСников. Нужно было что-то делать, а вот что, был конечно большой вопрос.
Но Спиваков с молодости был находчивым человеком и он решил притвориться, словно он наблюдает ход небесных светил и что, вся эта пена и кровь, залившая его пиджак ничто иное как последствия его наблюдений. Но тут к горлу подкатил сильнейший порыв тошноты, который не было никакой возможности подавить. Спиваков как ужаленный вскочил сначала на ноги, но те предательски отказались нести его вес на себе и подкосились, он упал на колени и стал изрыгать из себя все, что попадало в его желудок за сегодняшний день.
Пока он это делал взгляд его натыкался на весьма причудливые вещи исходившие из недр его собственного тела. Попалась даже упаковка с сюрпризом из шоколадного яйца. И тут Спивакова осенило: «Сквозь собственный организм я познаю окружающее и оно откладывается во мне со времен ещё моего давнего детства, видимо каждый предмет, который я видел, каждое чувство, накапливаются внутри меня и теперь судя по всему восприятие мое – переполнилось и старая информация исторгается из меня» И так лежа из Спивакова вываливались все привычные бытовые и не бытовые предметы, особенно завораживающе выглядели абстрактные понятия, такие как: бесконечность, любовь, счастье и многие, многие ещё. Подходящие уже совсем близко ППСники не оценили сначала масштабов происходящего, они оставаясь поодаль видели как до невероятных размеров растянутые челюсти Спивакова выталкивают на свет здоровенный грузовик.
Спиваков в этот момент отчетливо вспомнил, как в детстве отец его водил такую машину в карьере. Маленький Спиваков, часто ходил с ним на его работу дабы поковыряться палкой в титанических протекторах колес этого левиафана. Машины эти назывались священным для маленького сознания Миши Спивакова – БЕЛАЗ, и это мягкое, без острых углов слово делало все из гигантских самосвалов добродушных персонажей обыденной жизни. Но сейчас слыша хруст собственных черепных костей и даже боясь думать о том. Что там происходит у него во внутренностях Михаил Петрович Спиваков, понимал, что никакого добра хранившийся в нем все эти годы БЕЛАЗ не несет, и хотелось бы, чтобы все это закончилось не добром даже, а хотя бы наименьшими потерями для самого Спивакова.
Один из патрульных достал рацию и начал отрывисто что-то говорить в неё. За шумом происходившего с ним самим Спиваков не мог разобрать ни слова. Второй патрульный достал из кармана на удивление технологичную портативную камеру и стал снимать как из Спивакова сочилась наружу вся его жизнь, как предметная так и духовная.
Сонмы призраков и миллионы предметов вырывались сквозь разорванную гортань, и раскрошившиеся челюсти Спивакова. Вокруг него собиралось колоссальное нагромождение похожее на свалку антиквариата, а над ним метались тени и светящиеся шары старых идей, убеждений, представлений, да и просто мыслей, образы всех слов и восковые копии всех людей, с которыми он когда-либо встречался и общался. Эта летописная рвота отражала все контакты Спивакова с миром.
Глаза его практически провалились вглубь ещё сохраняющей свои прежние очертания черепной коробки, тело его как будто всасывало само себя, не страдавший, и до этого момента, излишней полнотой Спиваков сейчас походил больше на обтянутое дряблой кожей дерево. Он продолжал упираться бессильными руками в землю и в пространство вторгались все новые и новые формы его прошлого.
При этом сознание Спивакова оставалось кристально чистым, оно как будто приобрело новые грани восприятия.
«Интересно» - думал Спиваков – «Как все же странно устроено современное человечество, что в итоге от него остается куча хлама. Куча бессмысленно нажитых впечатлений, вещей, бестолковых сейчас, но таких важных когда-то мыслей. Невыносимо само осознание этого, этого, макабра опредмеченного мира, пусть я заполню своим никчемным содержимым всю эту сраную площадь, я все равно не оставлю на ней ни крупицы чего-то ценного»
- Миша, Миша, а вот и зря ты так думаешь, милый мой, дружочек.
Голос был конечно очень хорошо знаком Спивакову. Это был Капельман, наверняка уже заждавшийся его на другой стороне.
Ответить Спиваков конечно не мог, из-за здоровенной античной статуи лишь наполовину выступившей из его зева. Он не мог даже поднять глаз так как они уже пару минут болтались внутри черепа вместе с мозгами.
- Вот. Станислав Сергеевич, а Вы-то говорили, что мол толку не будет никакого. Вот Вам и платановые аллеи и августовский зной. Парень-то нам товара поставил на десять лет вперед. Думаю можно и о новом корпусе подумать.
«К кому это там Эдик обращается, и что вообще, нахрен, происходит?!» - раздраженно думал Спиваков рождая очередного воскового знакомого
- Да уж, блядь, Эдик а ведь он действительно хорошо пожил, смотри-ка, тут тебе и Лувр и Эрмитаж, и даже, вот, гляди – Британский музей. Хоть Гипермаркет открывай – полный пожилой мужчина подошедший к Капельману из-за спины был совершенно лысым и имел мерзкий гнусавый голос. Лицо этого субъекта все было покрыто странными золотистыми пятнами.
«Ах ты ж, сука!» - забилось в голове Спивакова сознание – «Это ж наш, гнида, профессор, не зря ты Эдичка, видимо не переболел лихорадкой-то, ох не зря, блядь, мог бы я…» Мысль прервалась, и сознание милосердно оставило Спивакова, его изломанное и словно бы раздавленное тело лежало на волнистом асфальте окруженное несметным количеством вещей, и призраков, демонов и комплексов выглядевших словно опухолевые сгустки брызжущие желтоватой слизью.
Тело казалось теперь совершенно выжатым, отдавшим миру все, что оно могло. И пустые глазницы заполненные блеском закатного августовского солнца выглядели все же удовлетворенными.
- Ну чтоже, Эдик, поздравляю тебя с повышением. – улыбаясь тряс руку Капельмана золотокожий Мерников. – Ты теперь у нас стал начальником Хранилища. Собирай всю свою бестолковую метафизику к себе, а товар по аукционам, да по антикварам, твои 35% законные получишь, как все сбудем. Кстати статую вот эту от требухи отмойте и мне лично доставьте. – и показав в небо толстым пальцем, профессор продолжил – Он лично хотел себе такую.
- Все сделаем, Станислав Сергеевич, все как учили – радостно улыбаясь проговорил Капельман и обращаясь к ППСникам – Эй, чего уставились, кретины, а ну быстро мясо к себе в «Бобик» кинули и на консервный завод, и вызовите мне сюда бригаду Чистильщиков из хранилища.
Когда патрульные проносили тело Спивакова, Капельман провожал его взглядом
- Ну вот Миша, а ты все про кастомизацию пространства рассуждал, все говорил мне, что в твоем мире, есть только то, что ты сам для себя выбираешь. Ты все говорил, что можешь сам настроить пространство и время под себя. Что не будет у тебя ни болезней, ни глупых привычек. Зачем же тебе тогда, куча вот этих милых плюшевых безделушек? К чему вот эти три шлюхи? К чему лекарства от гонореи? Не отвечаешь? А к тому Миша, что мир реален и хочешь ты этого или нет, все это окружающее говно, накапливается в тебе и в конце концов клапан срывается и начинается вот такая вот хуйня.
Милицейский УАЗ с мигалками уехал уже далеко, прибыли и машины чистильщиков в белых защитных комбинезонах, и стали покрывать все вокруг специальным чистящим составом, а Капельман все смотрел куда-то в сторону и напевал себе под нос

Сегодня ты, а завтра я,
Не угадал ты ни хуя…

14.08.2010

Набросок

Количество моих пружин
Уже опубликовано
И я не знаю
Жил
Или не жил
Тот человек
Из глубины
Кристаллов
Сонной меди
Из осени
Напалмом
Опадающей листвы
Ответят ли
Пустые черные
Тоннели

И обратиться не к кому
А раньше написал бы «ты»
И этот
Мой
Абстрактный персонаж
Набросок
Увядающей артритом
Кисти

Забили гвозди
Разбит фонарь
Свет был лишним
Тишина
И жаль.

Соль

Я никчемно
Спокоен.
Я в радости.
И липко
Ежась
Теряю соль.
Трагедия.
По всеобщей
Надобности.
Что скажешь?
Я пряничный, голый король.
Я мишень для плевков
Ангелов
И ловец
Судеб демонов.
Полный
Ушат их за раковиной,
Трещины кафеля,
Пустые стены.

Политика аутизма
Соскальзывает,
В розовый гной.
Это слезы,
Я их так называю.
И все так же по стенкам моль.
И в окнах все те же картинки.
Трасса.
Да стена напротив.
И такими горькими
Льдинки стали.
Из-за них
Вся вечность прогоркла.

Маслом на ночь
Намазан день.
Тополи, вязы, сосны.
Отшлифованный молот,
Заря,
Кровавая рвота
Солнца.
Жирная кишащая точка.
На стекле моих
Глаз
Сумерек тлен,
Сургучной
Личинкой
Запекся.

Реквием

Шаги
Бесцельно
Обнимать
Тоскуя пустотой
Вовне
И выперев
Бессмысленно
Беременный идеями
В ту пятницу
Бог умер
И ничего уже не будет
Так
Как говорила Библия
Не будет ошарашено
И на ветру
Громоздко
Плакать боль
Не будет завтра
Вчера
Сейчас
Нет времени
Одна тоска
И имя ей дано одно
Зашлись жестокие попы
Горячим воем
И лик иконы
Брошенной на хищный
Свет свечей
За здравие
Или ещё за что
Не будет ничего
Поверь

И липко
В мозг вползает тишина
Раскатисто она
Смерила комнату
Все тени к сводам
Храма потеснясь
Хватаются за сморщенную голову
Две параллели
Встретились
Казалось навсегда
Но нет Евклид поганый
Заповедал
Не хуже давнишних
Еврейских мудрецов
Не пересечься им на плоскости
Лишь в бесконечно дальней перспективе

Заткнули уши всадники
Им нечего здесь слушать
Они
Все четверо
Приперлись поглазеть
Не каждый день
Ведь кто-то мир свой рушит
Одним лишь маленьким движением
Ресниц
Кости
Разбросаны
И точек
Черные
Провалы
Уводят взгляды
Мерцают нервно
Судорожно
Голоса
Обрывки
Тонкие
Из серебра

И девы, что светильники тащили
Не помогут.
Нет.
Им тоже параллели не под силу
Они ослепли
Не на что смотреть.

Апостолы все немы
Нечего сказать.
Петру же всех стыдней
Он лоханулся
Что свяжешь
На земле
То и на небесах
Однако не срослось.
Капут.
Все окружили клирос.
И слов кишащих пылью
С потолка
На лист бумаги падают
Буква
За буквой
А среди всех
Ведь не было тебя
И имени
Не произнесено
Чадили свечи
Бурлящим воском
Осознания
На плиты капало
Вино.

"Развитие"

Направления менялись. Скрупулезная тактика выбранного метода анализа порождала побочное внимание к присутствующим. Болела голова. Ноги становились ватными големами, существующими отдельно от тела. Шёл третий день экспериментального периода. Тяжесть осеннего воздуха призрачно резала тишину на кванты судеб.
Тело Объекта №4 парило на цепях над кафелем пола. Всё помещение экспериментального зала было отделано кафелем, и создавалось впечатление, что весь кафель мира был пущен на строительство этого зала.
Зал представлял из себя куполообразное помещение с основанием образующим идеальный круг. Высота потолка, если провести вертикальную ось от центра его к основанию была ровно пятнадцать метров. И каждый его квадратный метр вмещал в себя по десять глянцевых квадратиков кафеля. Освещение в зале было обустроено таким образом, чтобы свет равномерно распределялся на объекте подвешенном на цепях, а нижняя часть зала была погружена в полумрак.
Объект №4 участвовал в эксперименте уже третий день. Его тело изменилось, начиная приобретать особенные очертания от непосредственной близости к Ковчегу. Глаза четвёртого номера были распахнуты, напоминая блестящие чёрные агаты. Они втягивали в себя реальность мяли её, рвали на лоскутки и сшивали заново её плоть, образуя новую организацию бытия.
Объект №4 откровенно изнемогал от собственной силы, зубы выпали из его рта ещё в первый день и теперь он пуская слюни недовольно шамкал требуя новых порций реальности. Иногда голос его становился похож вначале на хриплый вой, а за тем на пронзительный свист, в такие моменты воздух под куполом покрывался сеточкой трещин и лопался, осыпаясь кристалликами яви на кафельный пол. Сразу же после этого в зал входила группа людей одетых в рясы и противогазы. Они аккуратно собирали образовавшиеся кристаллы в матерчатые мешки и уходили.
- Нужно увеличить поток реальности. – сказал академик Дымов. – Это позволит нам получить большие результаты. С таким потоком, мы просто топчемся на месте.
- Совершенно с Вами согласна. – закивала Кислова – Анализ кристаллов показывает значительный прирост производительности Объекта №4. За время всех отловов это наиболее результативная особь. В конце концов Патриарх не так часто позволяет нам производить охоту.
- Слово за Вами Дмитрий Борисович – повернувшись сказал Дымов. – В конце концов Вы у нас решаете. Но позволю сразу напомнить, что от Вашего нынешнего решения напрямую зависит будущее нашей страны и в частности её науки. Национальный проект развития нанотехнологий необходимо развивать любыми доступными методами. Иначе рисовая империя в скорейшем времени превратит нашу великую страну в «банановую республику».
- Что ж господин академик, не стоило утруждать себя напоминанием важности того, чем мы все здесь занимаемся. Но Вы же наверняка понимаете, что увеличив поток реальности, мы идём на колоссальный риск, даже Ваш хвалёный кафель, ни серебряные цепи могут не спасти нас от полного уничтожения, а если Объект вырвется… Вы берётесь хотя бы сделать выводы из ситуации прежде чем переходить к непосредственным действиям?
- Результаты предварительных расчётов уже у Вас на столе господин генерал, и ещё Дмитрий Борисович, разве наш кафель хоть раз подводил? Это высококачественная продукция, её ещё называют «Смерть Ангела». Этот кафель мы везли из Душанбе, где шейх Азим лично начертал, на каждой плитке Мерцающую Печать. А цепь, цепь это же вообще оккультный шедевр. Наши ребята облазили весь Тибет в поисках стариков Бёнов, чтобы те изготовили сто восемь мёртвых серебряных звеньев. Помимо этого, вы же знаете «Эффект Купола». Да и духовенство спать не будет, короче ему не прорваться ни при каких раскладах. Слово за вами.
- Это всё конечно хорошо… - генерал Седов разглядывал распечатки покрытые убористыми колонками цифр и условных обозначений различных параметров. Он смотрел столь внимательно, что казалось эти знаки пляшут под его взглядом, выстраиваясь в апокалипсические хороводы прямого знания. Все собравшиеся прекрасно знали способности генерала и покорно отступили на шаг. Через мгновение распечатки воспарили перед лицом генерала, они стали выстраиваться в причудливую бумажную текстуру. Некий канцелярский гомункул из двухсот пятидесяти шести листов идеально белой бумаги сложился и наполнился жвачной тоской жизни. Защёлкали процессы и гомункул с присвистом заверещал.
Ветрянной столп,
Копчености!!!
Копчености!!!
Наконечник костей
Обезжиренный стул
Забрезжил забинтованный смерч
Угристая сталь
Заколочены окна
Смешная слеза
Вороний стержень
В оригами пружин
Механизм возвращения…

Верещание гомункула оборвалось резким визгом. Он нелепо дёрнувшись стал оседать на пол. Тело бумажного воплощения распадалось на отдельные распечатки, истекающие блестящей чёрной слизью смысла.
- Что ж. По приведённым Вами данным – бояться нам действительно нечего. – проговорил генерал оттирая, от попавших на него чёрных капель, свой китель. – Однако я настаиваю на применении протокола «Экстремум». В случае неудачи таким образом, мы сможем избежать дальнейшего распространения. Всё. Приступайте к работе. Свободны.
- Есть. – хором ответили Дымов и Кислова.
Генерал Седов тем временем сел в своё, напоминающее большой чёрный кокон, кресло достал из кителя шприц с мутной жидкостью и привычным движением ввёл его содержимое в свою ярёмную вену.
- Да, да, да – забубнил себе под нос генерал. – Так, так, так. Глаза его подкатились и наполнились розоватым светом.
Объект №4 продолжал висеть на цепях ровно по средине между потолком и полом. Кафельная вселенная вокруг него тихо существовала, свет горел всё так же. Через двенадцать минут в зал вошла группа людей всё в тех же рясах и противогазах, они внесли стойку для свитков. Затем вошла ещё одна группа в белых комбинезонах радиационно-химической защиты и внесла грубо сколоченный из истлевших досок гроб. Гроб был поставлен под прямо под телом Объекта, свитки немного в стороне от него. Группа в рясах продолжила движение по залу и стала прикреплять свитки к стене с определённым расстоянием между ними. При чём расстояние было не одинаковым и создавалось ощущение небрежности.
Объект №4 начал беспокойно кряхтеть, крылья за его спиной болезненно изогнулись, серебряные цепи зазвенели. Глаза Объекта наполнились смердящим огнём голода. Он застонал, прикованные руки стали с хрустом выворачиваться в суставах, тело покрылось струпьями подсвеченными изнутри зеленоватыми искорками познания.
Внизу раздался голос: «Он готов. На выход!»
Обе группы присутствующих вышли из зала.
Через несколько минут зал наполнился механическим гулом. В стенах купола на равно расстоянии друг от друга появились прямоугольные ниши кишащие тьмой. Объект №4 истошно завопил своим беззубым ртом, от этого вопля щёки его разорвались обнажив светящиеся кости. Он стал неистово биться в странных конвульсиях, казалось, что тело его вовсе не имеет костей и мышцы напрягались волнообразно от ног к голове, светящиеся струпья выплёскивали наружу куски дымящейся плоти.
- Это плоть сомнения. – спокойно заключил смотрящий на экран Дымов. – Запускайте видеоряд.
В прямоугольных нишах образовавшихся в стенах экспериментального зала загорелся свет. Затем в них стали появляться кадры изображающие окружающий мир. В каждой нише кадры были различными. В одной показан появлялся спокойный горный пейзаж, в другой кадры военной кинохроники, в третьей детёныши льва.
Реакция Объекта была ошеломляющей, его чёрные глаза чуть не вываливались из орбит покрывшись выступающими сосудами жажды. Объект бешено вращался на своих цепях пытаясь увидеть всё одновременно, в этот момент гроб стоящий под ним стал скрипеть старыми доками и в нём отчётливо прослеживалось неопределённое шевеление. Свитки развешенные на стенах загорелись изнутри янтарным светом, символы изображённые на них начали отделятся от пергамента и наполнили окружающее пространство. Они то выстраивались в колонки, то образовывали хаотичное марево.
Объект вёл себя крайне неспокойно всё тело его напряглось в судороге познания и он с жадностью стал рвать свои цепи. Одна цепь не выдержав распалась во прах.
- Увеличить частоту слайдов. Мы должны выжать из него всё. – со спокойным лицом проговорил Дымов.
- Но Вячеслав Борисович, он уже разорвал Бёнскую цепь. Что же он устроит если увеличить частоту.
- Да. И покажите ему порнуху, со вторым номером это срабатывало.
Видеоряд замелькал в нишах с невероятной скоростью, всюду бились голые человеческие тела.
Глаза у Объекта №4 покрылись трещинами из исказившегося рта хлынула желтоватая кровь, вперемежку со слизью вариаций. Он сдавленно захрипел, при этом руки его напряглись до того, что кожа на них растрескалась и стала лепестками опадать на кафельный пол. В то же время парящие повсюду чёрные символы с бешенной скоростью с тали слетаться в причудливый узор, который всё больше напоминал инженерные чертежи и химические формулы. Кровь бледно жёлтая кровь хлынула из разрывов на теле Объекта, он омыла стоящий у его ног гроб, который уже совершенно бесконтрольно подскакивал на месте и хлопал крышкой силясь проглотить всё прилегающее пространство.
Объект дёрнул безвольными крыльями, они на удивление ловко развернулись во весь мах и явились во всём своём жемчужном блеске. Оперение их было переливалось перламутровыми бликами всепрощения. Наполняющие зал схемы уже совершенно оформились и ринулись в скачущий на полу гроб, который с удивительным упорством ловил их своим нутром, заботливо сохраняя от струящейся с ног Объекта лимфы света.
- Отключайте видео – скомандовал напряжённый Дымов. – Быстрее иначе он пресытится и порвёт мембрану эмпирея.
В комнате наблюдения все оживлённо засуетились. Люди спешно побежали к консолям управления. Дымов уставился на монитор.
В экспериментальном зале происходило искажение. Объект рычал и дёргался, словно сквозь него пропускали разряды молний. Его плоть спадала с прозрачных костей, оседая на кафельный пол. Ниши в стенах давно наполнились той самой первородной тьмой, которая зародилась в них изначально, и уже начали закрываться. Свитки прикреплённые к стенам тлели тусклым желтоватым огоньком.
Внезапно Объект распахнул свои крылья с такой силой, что перья отделились от их плоти и жемчужно звеня рассыпались в воздухе.
- Вы, что с ума сошли?! – орал на Дымова одетый в нарядную рясу человек с окладистой бородой – Он же падает! Понимает, он сейчас падёт.
На мониторе было чётко видно как Объект №4 конвульсивно истощает своё бытие, вытягиваясь на цепях в тонкую практически прозрачную струну, голова его приобретала вид закручивающейся спирали. Рот разомкнулся увеличившись в разы и издал наполненный перерождением вопль, от которого даже суфийский кафель покрылся сеточкой красноватых трещин и начал кровоточить. Из тела Объекта наружу просачивались сверкающие лучи славы, нимб всё это время висевший на его голове тусклой янтарной полоской наполнился кровавым багрянцем радиоактивного Запределья.
В комнате наблюдения взвыли сирены радиоактивной опасности. Счётчики Гейгера зашкаливали, сбивчиво давая показания.
Объект уже потерял форму, он превратился в булькающий котёл мертвящего потустороннего отречения. Гроб стоящий у его ног разлетелся в щепки, и на его месте лежала кучка идеальных додекаэдров светящихся изнутри зеленцой.
- Вот! – заорал истерически Дымов – Вот они, это то, что позволит нашей стране, отправить все остальные практически в каменный век! Да, да, да! Вот они. Вальс!
В комнате наблюдения грянул вальс, смешавшийся со звуками сирен. Дымов подхватил Кислову и стал кружить её вокруг центрального монитора. Он видел как закружились бегающие туда и сюда в противогазах священники. Как закурил свою трубку Преподобный Лука, недавно отчитавший его за чрезмерное злоупотребление. Но всё это было уже неважно, они получили результат. Генерал Седов, наверняка после этого станет маршалом, он, Дымов получит внушительный грант на исследования. А вот Патриарх останется недоволен. Он вряд ли в ближайший год даст благословение на отлов… Однако и это тоже было не важно.
- Суета сует! – бешено орал Дымов – Всё суета!
Конвульсирующее осознание окружающего сжималось лоскутной свежестью. Объект съёжился в аскетический фрактал и жалобно подсвечивался голубоватой дымкой очередности. В стене экспериментального зала вновь проявилась дверь, створки её раздвинулись и вошла группа в защитных белых комбинезонах. В руках каждый держал кейс с надписью «РАЗВИТИЕ», на кейсах также значились направления: «НАНОТЕХНОЛОГИИ», «МАШИНОСТРОЕНИЕ», «МИКРОЭЛЕКТРОНИКА», «ЭКОНОМИКА», «ВОЕННЫЕ РАЗРАБОТКИ». Группа направилась прямиком к валявшимся на полу кристаллическим додекаэдрам и специальными щипцами каждый стал собирать их в свой кейс.
Объект окончательно утратил ориентиры, лохмотья его финального образа истекали солёным дымом падения. Он молчал, и трезвость его выделений резала собственное его тело на константы. Совершенно уже упрощённый, Объект осыпался на кафель пола тысячами разноцветных страз.
Команда закончила собирать додекаэдры и вышла, в зал вошёл угрюмый священник с серебряной метлой в одной руке и с кубком в другой. Он не торопясь зачерпнул из кубка горсть ртути и окропил ею крестообразно пол с четырёх сторон вокруг абсолютного центра зала, затем взяв метлу обеими руками стал сметать стразы к выходу, где стоял набитый, скосившийся набок дерюжный мешок с намалёванным по трафарету лебедем и надписью Swarovski.

Рождество

Тишина. Обложила со всех сторон. В подгнившей уже ночи, звёзды недоумённо сверкали глазами. Когда Мытарь рождался в немытых яслях.
- Кто здесь? – только и успел проговорить акушер.
Картина поразительно менялась. Стенки привычной реальности надтреснуто постанывали под колебаниями идеи бытия. Всё внушало доверие. Даже смрадный запах падающей струбцины. Мытарь уже высунул голову из мешка и прорычал: Ego sum pestis! Ego sum vibrio chaosi! И голени его сердито задымились. Он привстал на руках, чтобы как следует разглядеть искажённые души присутствующих. Глаза его сияли тленом и внутренней простотой. Однако не было в них и намёка на непонимание. Причины, следствия, вероятности – всё смешивалось в бельмах этих глаз.
- Так наверное смотрит сама матушка-смерть! – начала было кликушествовать профессор Зевахина.
- Да тише же вы! Спугнёте его вдохновение! – сердито шикнул доктор Панов.
Мытарь пополз. Первые его движения были уверенными и лёгкими, словно оперившиеся плесневые грибы. Он полз казалось с жадностью, каждое собственное движение словно бы насыщало его чем-то, руки впитывали динамику, ноги же пассивно волочились предсказывая скорое наступление будущего. Колючий нимб сползал набок открывая покрытую коростами лысину. Он пробовал свою плоть изнутри. Каждую вырожденную клетку, познавал он с невиданным упорством, а по влажному следу его тела ползли крысы. Безумные животные со всей доступной им улыбчивостью заскорузло двигались зачарованные судорожными поползновениями Мытаря. Те из грызунов, кто подобрался ближе теряли лицо и шкуру, они туго сплетались в единое, кишащее нечто. Всё наполнялось вокруг смыслом. Всё оживало в новом, присущем ему виде.
Куда это он собрался? – теперь уже спокойно и сдержанно спросила Зевахина.
Пока должно быть никуда. Пока что он просто осуществляется вовне. - Попытался ответить Панов.
Мытарь облегчённо двигался. Тело его модифицировалось и испускало бледную темноту. Тени то обострялись, то размазывались на были. Содержание его динамически колебалось. Крысы обезображено зеленели впитываю чуму.
Глядите! - заверещал Панов. - У них просачиваются крылья! Они же вот-вот воскурятся к потолку!
Крысы плавно взмахивали истекающими из их ворчащих спин, слизистыми крылышками и воспаряли. Мытарь внезапно подпрыгнул и всё его тело содрогнулось в конвульсиях, по коже прошли волны наполненные самобытностью. Он пищал и источал бескомпромиссность.
Акушер безвольно оседал на пол, всё его тело пронизала саркома, порождённая прикосновением к тайнам. Он уже стал походить на Мытаря своим знанием. Слюна стекала с его губ, и в ней копошились осмысленные личинки неведомого. Мытарь оглянулся и на секунду на пенящихся глазах выступили густые слёзы. Акушер заметив это собрался с силами и послал Мытарю воздушный поцелуй.
Зевахина и Панов продолжали фиксировать структурные изменения сущего. Мытарь остановился и торжествующе перевернулся на спину от чего сухие кости его зашелестели осенними листьями. Он раскинув руки и вытянув дегенеративные отростки ног принялся порождать стигматы. Ладони его покрылись язвами наполненные дикими червями. Скользкие ступни так же разверзлись.
Крысы почувствовав изменения сплетались плотнее, те кто не обзавёлся крыльями создавали массивный копошащийся остов. Корчащийся брус и перекладина.
Да, да, да! Вот так! Вот так! - закричала Зевахина.
Окрылённые грызуны подхватили Мытаря и пригвоздили его к кресту своими телами. Всё стремительно разлагалось. Акушер подполз к основанию креста и стал слизывать истекающий ото всюду гной правды.
Так и было! Всё так и было! Было, было, было! - повалившись на спину Панов загребал окружающее руками.
Доски сарая запели стиснутые ослепительным состраданием. Зевахина запрыгала на месте и начала размахивать фотоаппаратом.
Мытарь скалился запревшими от реальности зубами. Колебания мира пришли в гармонию с ворочанием его внутренностей пораженных раком предвидения. Живот раздувало, на нём проступали пятна одухотворённые неизбежностью. Пятна стремительно набухали и начинали разрываться.
Аркадий Борисович. - спокойно обратилась Зевахина к Панову. - Пригласите пожалуйста уважаемое духовенство.
Панов церемонно встал и поправив галстук вышел за дверь. Состояние закручивалось вокруг слезящегося креста.
Через мгновение Панов вернулся в сопровождении двух внушительных священников.
Что тут у нас? Ага новый Мессия, ну что же он нам подходит, то что нужно. - просто сказал один из священников. - Отдавайте распоряжение в отдел рекламы об изменении церковной символики. А этих, - он неопределённо качнул головой на Зевахину и Панова, к святым. И поживее, сегодня ведь воскресение. Можно праздник Рождества на сегодня перенести. Да? - и священник поглядел на Мытаря.
Мытарь червиво улыбался и шепеляво сказал: Ego sum apha vermi, ego sum omega virusi!
Время циклически вереща, содрогнулось и повалилось на бок.

08.04.09

Бисер

Меня выворачивает
От этих мыслей,
Крючьями каждую клетку ткани.
Я смеюсь,
Действую,
Существую,
Но только на мятой бумаге.
Я хотел бы, чтобы не было света.
Была только тень,
Серым грифелем боли.
Звёзды.
Она.
Одна планета.
На двоих,
Слишком много.

Иногда не хватает сил.
Иногда просто слабость костей
Вселенной.
Мир выпучился
На глазах,
Сделался
Кошкой обветренной.
Как заставить заткнуться,
Шепот на поверхности соли.
Мама — мама!
Ты хотела этого?
Этой сморщенной доли?

Я лезу как шерсть
С лишайной собаки.
Внутри уже весь на полоски размяк.
Эти мысли вскрывают мои гнойные раны,
Растворителем по венам скользят.
Первой ласточкой
Под ногами
Выступил кровью асфальт.
Она наверное даже не знает,
Как на губах пузырится яд.

Мы часто смеёмся вместе.
Иногда спорим похабно.
Она мой мир и пепел,
Центр заточенной жажды.
Помню каждый блик на улыбке,
Каждой слезинки траекторию.
Но почему же?!
Откуда столько здесь боли?!

Мечтаю о парапете крыши,
О том, как вниз с ветром сольюсь.
Стану пылинкой света,
На мгновение
Болью своей захлебнусь.
А потом у Бога на коленях сидя,
Поделюсь с ним самой отравленной мыслью.
Плацебо бездарной жизни.
Чёрно-белый истрёпанный бисер.

23.03.09

Нерв пустоты

Перемножен минус на плюс
Громко, дико с истерикой
Закатаю, рукав — напьюсь
Будет в кубе больнее
Будет с жадностью рваться голод
В оперённых объятиях тоски
Будет кольцами дыма виться
Онемевшее
Злое
Тиски
Хрупко пальцы сжимают запястья
Того и гляди сломаются
Вот оно вселенское счастье
Оборотку даёт, не стесняясь
Говорить можно много
Смело
Можно
Молчать
Утираясь
Шавкой
Можно быть фреской на стенах
И иконой в облёванных хатах
В перекрестье тоски попадает
Любое обстоятельство-явление
Ничего
Это всё на сахар
А если на соль, то виднее
Кто кому оторвал голову,
Переломил жилистую шею
Гектары колючей проволоки
Внутри нитратом созрели
Прикрывая пустые глазницы
Глаза-то давно проплаканы
Затыкая их паклей наивности
Я катаю стишки в тетрадки
Ночь.
Никотин по правую руку.
Тишина.
Стук
Стук
Стук
Это сердце сгустками
Внутри меня.

20.03.09

Соболья ночь

Перчинки звёзд
На обороте тишины
Воскресный ход
Истошно
Синевой
Окрашенных
Безликих площадей
Укутаться
В прозрачный
Мыльный
Солод холода
И рвать в потьмах
Ткань перекошенных
Полозьев

Закрыты ставни
Млечный путь
Полифонически зудит на небе
Шесть половин
И три беспечных целых
Части
Рисуют на заборе
Дух времени
Машинным маслом

14.03.09